Random header image... Refresh for more!

Киев — Славянский Иерусалим

Связь Украины со Святой землёй уходит корнями в те дни, когда принимается на Руси христианство. Кстати, многие историки, публицисты пишут о крещении Руси – Украины. Но я не буду вникать в суть отношений между Россией и Украиной, а также в проблему раскола в украинской церкви, хотя эти проблемы накладывают особый отпечаток и на отношение к святой земле.

Исходя из сложности процессов в украинской церкви, обратимся к материалам Украинской православной церкви, действующей в рамках Московского патриархата.


Киев – второй славянский Иерусалим

Вначале о наследии митрополита Иова Борецкого (1621). Он формирует киевский сакральный миф, который в первую очередь выражен в образе небесного города, который является вторым или новым Иерусалимом, и, с одной стороны — является иконой Иерусалима для всего славянского мира, а с другой — является Иерусалимом Новым, т. е. наследует в христианской истории ту благодать и миссию, которые были возложены на исторический город Христа. «Киев — новый Иерусалим, Днепр — новый Иордан, Собор Святой Софии — новый иерусалимский храм». Киев — «богоспасаемый град» и «второй» славянский Иерусалим". «Киев — это наше небо» — емко и поэтично выразит эту же мысль Митрополит Сильвестр Косов (1635).

Пройдет около двухсот лет и аналогичный образ Киева как небесного града будет высказан автором символического для украинской культуры текста «Кобзаря»: «Мов на небі висить Святий Київ наш великий».


Что же такое киевский миф?

О нём шёл разговор на богословской конференции в Киеве. Дальнейший рассказ содержит текст выступления епископа Переяслав-Хмельницкого Александра (Драбинко). На открытии Девятых международных Успенских чтений в Киево-Печерской Лавре 27 сентября 2009 года прозвучали доклады Предстоятеля УПЦ Митрополита Владимира (Сабодана) и его ближайшего помощника епископа Переяслав-Хмельницкого Александра (Драбинко), посвященные так называемой «киевской идее».

Киевская идея уходит корнями в эроху Ярослава Мудрого. Сопоставление градостроительной и архитектурной символики Киева, системы росписей Святой Софии и текста «Слова про закон и благодать» свидетельствует о том, что они выражают одну и ту же градологическую идею: Киев — избранный Богом город и священный центр Руси.

В градостроительной символике древнего Киева можно найти множество сопоставлений Киева с Иерусалимом. Главными градостроительными и архитектурными элементами, уподобляющими Киев Иерусалиму были Софиевский храм и Золотые Ворота. Святая София составляла главную архитектурную доминанту города Ярослава. Это было священное средоточие города, его святая святых. Недалеко от Софии стоял Крест. Это было как бы «лобное место» Киева, его Голгофа. Заметим, что оба символа для средневекового сознания были тесно связаны с Иерусалимом, который мыслился во-первых, как город храма (ветхозаветного храма и заменившего его в пространстве Завета Нового храма Гроба Господнего); а во-вторых, город Животворящего Креста. Что же касается Золотых Ворот, то в Киеве на них был возложен тот же смысл, что и в Иерусалиме: служить делу воссоединения неба и земли. Через Золотые Ворота в Иерусалим вошел Небесный Жених. Надвратный храм на Золотых Ворота Киева был освящен в честь Благовещения. Символически осмысляя этот факт, митрополит Илларион в своем «Слове» переадресовывает благословение, преподанное архангелом Пречистой Деве, богохранимому граду Киеву. Этот фрагмент текста исследователи иногда называют «благовещением Киева» и именно эти несколько фраз чаще всего цензурировались составителями всевозможных хрестоматий по древнерусской литературе в советскую эпоху. "Вручил народ твой и город святой всеславной Богородице, скорой на помощь христианам. Ей же и церковь на Великих вратах поставил во имя первого господского праздника, святого Благовещения. И то, что пророчествовал архангел деве, будет и граду сему. Ибо к ней: «Радуйся, обрадованная, господь с тобою!» (Лк. 1, 28), к городу же: «Радуйся, благоверный град, Господь с тобою!».

Аналогичный иконографический сюжет присутствует и в росписи святой Софии. Однако главным элементом отождествления города с Пресвятой Богородицей являлась монументальная мозаика Оранты в центральной апсиде и греческая надпись над ней. "Бог посреде eго, и не подвижится; поможет eму Бог утро заутра. . . " — это фрагмент 45 Псалма, где автор обращается к иерусалимскому храму. Однако, как блестяще показал в своей известной статье академик С. Аверинцев, греческая надпись здесь относится как к христианской Церкви и Богородице как Той, Кто предоставила Свою плоть для Боговоплощения, так и к граду Киеву — новой христианской столице, который подобно Богородице становится «обителью» Бога Живого.

Окончательный смысл этим символическим уподоблениям дает текст «Слова про Закон и благодать» (середина XI века), где впервые в развернутом виде сформулирована кивская историософская концепция. Возвеличивая князя Владимира и его сына Ярослава Мудрого, Иларион сравнивает их с библейскими пророками Давидом и его сыном Соломоном. Зачем Илариону понадобилось это сравнение?Обратившись к тексту «Слова», мы увидим, что, таким образом, он не только освещает авторитетом Библии род Владимира, но и утверждает Киев в качестве Нового Иерусалима. Вспомним как описывает Киев автор «Слова про закон и благодать». «И дом божий великий святой Премудрости его создал на святость, на освящение города твоего, ее же изукрасил всякой красотой, золотом и серебром, дорогими каменьями и священными сосудами». Как видим, для святителя Илариона Киев строился для того, чтобы получить святость и освещение от храма, а храм — чтобы освятить город. Киев и София созданы друг для друга подобно тому как были созданы друг для друга Иерусалим и иерусалимский храм. Но Киев — это не только второй Иерусалим. Иларион описывает его таким образом, что мы невольно вспоминаем описание Нового, сходящего с неба Иерусалима Апокалипсиса:

«И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их» (Откровение 21, 2-3).

Сопоставляя этот классический библейский текст с греческой надписью на конхе апсиды, мы можем убедиться, что киевские книжники мыслили Киев не только «иконой» исторического Иерусалима, но и образом таинственного «Нового Иерусалима», который возникнет в конце времен. «Бог посреде его, и не подвижется» — эти слова как бы неявно отсылают к словам Откровения: «се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними».

Об этом же эсхатологическом аспекте «киевской идеи» свидетельствует и популярная формула «Повести Временных Лет» о Киеве как матери городов русских. Согласно широко распространенной интерпретации автор текста летописи имеет здесь в виду, что Киев подобно матери породил другие города на Руси. Но этот образ может содержать в себе и другую — библейскую — коннотацию «А вышний Иерусалим свободен: он — матерь всем нам» (Гал. 4, 26).

Автор «Слова про Закон и благодать» был уверен, что Киев — это новое священное средоточие христианского мира

Творцы киевской идеи задумали этот город как город-храм. «Это город-храм, город, возникающий из средоточия храмов. В этом городе был свой алтарь — собор Святой Софии. А в этом Соборе — своя Святая Святых: изображение Оранты».

И знаменательно, что Киев не изменил этой своей градостроительной парадигме, своей миссии, своему, полученному от Святого Владимира и Ярослава Мудрого смыслу. . . Киев по прежнему остается иконой Небесного Иерусалима, его средоточием по-прежнему остается Святая София, а руки Оранты по-прежнему обращены к небу в предстоянии за всех насельников этого священного города.

А теперь попытаемся совершить небольшой экскурс в историю паломничества украинцев в Святую землю

Первым киевлянином был игумен Даниил, прозванный Паломником. В дальнейшем паломники из Киевской Руси и Украины шли «слiдами Данила». Так называлась одна книга, изданная во Львове в начале нашего столетия ("Як-то Русь ходила слiдами Данила. Львiв, 1907).

Особенно участились паломничества украинцев в святую землю, начиная с XVIII в. Монахи Макарий и Селиверст из Новгорода-Северского прибыли сюда в 1705 г. В Египет. Они посетили Александрию и Рахит, наблюдали праздник разлива Нила, орошение полей каналами и удивлялись плодородию земли, приносящей два урожая в год. Из африканских растений внимание наших путешественников привлекла финиковая пальма, из животного мира — «птахи очень велик, называемы страуси». В 1706 г. Макарий и Селиверст оказались в Иерусалиме, где также встретили африканцев — коптов и эфиопов.

Интересен анонимный украинский «Путник о градi Iерусалимi», написанный между 1597 и 1607 гг. Позднее о святой земле говорят Ипполит Вишенский (1707 — 1709 гг.), иеромонах Варлаам из Киево-Печерской лавры (1712 г. ), Василилй Григорович-Барский (1723 — 1747 гг. ), Серапион Множинский (1749 г. ) и другие, более поздние паломники.

О том, насколько трудным и опасным делом для украинцев были в те времена даже путешествия в Иерусалим видно из записок Серапиона Множинского, монаха Матронинского монастыря близ Чигирина. Греки советовали Серапиону скрыть свою национальность, не называться ни русином (украинцем), ни москалем (русским), чтобы не быть принятым за шпиона, а выдавать себя за болгарина или серба. Посещения дальних стран, городов, равных которым не было тогда «в нашей Малороссии», и «святых мест», знакомых по книгам с детства, щедро вознаградило Множинского за все перенесенные в пути невзгоды. В Иерусалиме он также видел «хабежей, или абесинов».

Безусловно, самым выдающимся из украинских путешественников XVIII в. был Василий Григорорович-Барский. Сын небогатого киевского торговца, он не имел средств для путешествий, но жажда увидеть чужие страны преодолела все препятствия. В юности Василий Барский учился в Киевской академии, где слушал лекции знаменитого Феофана Прокоповича, в то время ректора академии. В 1723 г. , будучи совсем юным студентом, Барский отправляется в путешествие, которому суждено было продлиться четверть века! Молодой киевлянин, надеясь получить образование, поступил во Львовскую иезуитскую коллегию, но был изгнан оттуда, как православный.

Желая продолжить образование за границей и повидать чужие страны, он через Закарпатье, Венгрию, Австрию, Словению пешком прибыл в Италию, обошел всю эту страну, в Венеции изучал греческий язык, затем в течение нескольких лет странствовал по Греции, Сирии и Палестине, трижды побывал в Египте, в ливанском городе Триполи продолжил занятия литературным греческим языком, на Кипре сам преподавал латинский язык, в Антиохии стал монахом и приближенным патриарха Сильвестра, жил в Константинополе и вернулся на Украину через Болгарию и Румынию. Ему довелось пережить морские штормы и землетрясение, дважды в Палестине его грабили до нитки, нередко он целые дни голодал и не имел крова над головой. И лишь один месяц, вернувшись в Киев, Василий Барский провел в родном доме. Он умер, не успев занять кафедру преподавателя греческого языка в Киевской академии.

Зная греческий, латинский, арабский и до известной степени итальянский и турецкий языки, Барский свободно общался с населением, получая сведения, которые не могли бы собрать другие путешественники. Примкнув к каравану мусульманских паломников, он посетил Дамасскую мечеть, закрытую тогда для европейцев.
Барский живо интересовался памятниками старины. В Египте он описал обелиск Клеопатры и колонну Помпея, в других странах — древние и средневековые архитектурные сооружения. Наибольшее впечатление на него, как и на современных людей, произвели до сих пор загадочные колоссальные сооружения Баальбека (в Ливане): циклопический храм и терраса из гигантских каменных плит. «Каковы тии биша людие и какови имеяху храбрости и како толь безмерную тяготу возносоша на сицевую висоту!»

Василий Барский подробно описал свои путешествия, снабдив их переводами с греческого. Книга его называлась так: «Пешеходца Василия Григоровича-Барского-Плаки-Албова, уроженца Киевского, монаха антиохийского, путешествие к святым местам, в Европе, Азии и Африке находящимся, предпринятое в 1723 и оконченное в 1747 году, им самим писанное». Долгое время не могли найти средства на издание рукописи; однако она вызвала такой интерес, что киевляне переписывали ее от руки. Только в 1778 г. рукопись была издана, притом не на Украине, а в Петербурге, и позднее выдержала несколько переизданий. В 1747 году рядом с Богоявленским собором похоронен путешественник Василь Григорович-Барский. Он пешком прошел Италию, Грецию, Палестину, Сирию, Аравию и Египет и свое путешествие длиной в 24 года описал в книге. Его путевые очерки отличаются подробностью, точностью и свидетельствуют, что Григорович-Барский прилежно читал и изучал древних. На памятнике — надпись: «Здесь лежит тело Василя Григоровича-Барского-Плаки-Альбова, уроженца киевского, монаха антиохийского, совершившего путешествие к святым местам, в Европе, Азии и Африке находящимся, предпринятое в 1723 году и оконченное в 1747 году. Пребывавшего на иждивении его светлости князя Григория Александровича Потемкина для пользы общества. Упокой, Господи, его светлую душу».

Младший Григорович

Имя Луки Степановича Зеленского, в монашестве Леонтия (1726— 1807), практически неизвестно даже специалистам. О своих юношеских годах Леонтий особенно подробно рассказывает в 1-м томе «Младшего Григоровича», книги путешествий, написанной в подражание Барскому. Отсюда и название. Родился Лука Степанович в польско-украинской семье Зеленских-Яновских-Яценко, жившей близ Полтавы. «Мой дед, — вспоминает он, — царство небесное, Влас Яновский, был полковничий сын. Он как жил смолоду, того я не знаю, а то верно, что он при старости своей живал то у одного, то у другого зятя, за неимением своего собственного дому. . . Тогда родной, но еще будущей моей матушке Дарье Власьевне, по еяж словам, было от роду 20 лет, когда будущий мой отец Степан Яценко, 30 лет будучи, женился на ней. Виновники моей жизни, по сочетании законным браком, промешкав 20 лет бездетными, пустили меня на свет 1729 году октября 18, сказывают, — в середу, что было прогностиком настоящего моего постничества, наименовав меня при крещении Лукой» .

Детство Леонтия прошло близ Полтавы, в селах Мачихи и Пушкаревка. Здесь он начал учиться грамоте у некоего пана Орловского, но вскоре эти занятия «принужден был престарелыми родителями оставить и приняться за ножницы, иглу и наперсток» (3. с. 311]. Судя по всему, до 18-летнего возраста Леонтий вел жизнь обычного украинского парубка, веселого, мастеровитого (кроме портняжного искусства он прекрасно вырезал по дереву), искусно игравшего на бандуре и недурно певшего.
Но приходит решение стать монахом , и он принят в Полтавский Крестовоздвиженский монастырь. В последних числах мая 1763 г. из Крестовоздвиженского монастыря бежали иеродиякон Арсений и монах Нектарий. Снабдив Леонтия заграничным паспортом, игумен Антоний Почепа отрядил его на поиски беглецов.

Покидая стены монастыря, Леонтий вряд ли предполагал, что видит его в последний раз в жизни. Через три года, уже находясь в Кон-стантинополе, Леонтий объяснял свое решение совершить паломничество к Святым местам данным им в юности обетом посетить Гроб Господен в Иерусалиме. В прошении на имя Арсения Могилянского, митрополита Киевского и Галицкого, датированном 20 мая 1766 г. , он следуюшим образом описал обстоятельства, которые привели его на Восток: «И так я, с Божию помощию и с пашпортом, честно переехал линию (границу) и поехал в Сечь, где нашел то, чего давно искал, но нигде не находил, то есть я нашел в моем разсуждении самое время, кое одно могло пособить мне в заплачении моего долга. Того в разсуждении, я взял щастливый тот случай за Божественний промысел. . . показавший мне выгодным своим выбором прямую дорогу к достижению того, чего многая лета желая, не получала душа моя» . Настигнув беглецов и сев вместе с ними на греческое судно, Леонтий отправился через Черное море и Константинополь, а оттуда на Афон, где оставался несколько месяцев. Весной 1764 г. Леонтий отправил монаха Нектария в полтавский монастырь, сам же с Арсением отбыл в Александрию с намерением посетить Святые места на Синае и в Иерусалиме.
В Синайском монастыре Св. Екатерины, где Леонтий оставался несколько недель, он познакомился с константинопольским патриархом Кириллом, жившим там в изгнании. Желая лично удостовериться в том, что обряды русской православной церкви не отличаются от греческих, Кирилл разрешил Леонтию служить литургию в часовне Неопалимой Купины. Осенью того же года Леонтий прибыл в Иерусалим, где на Рождество участвовал в службе, отправлявшейся в Вифлеемском монастыре. Свои впечатления от знакомства со Святыми местами Синая и Иерусалима он подробно изложил в 5-м томе «Младшего Григоровича»:

В Великий Четверток после заутрени, якая во всех приходских церквах Греческих отпускается перед вечером, пришло от Св-го Патриаршаго Синода повеление, состоящее в том, что всяк из правоверных, хотящий видети преславное чудо, в Гробнице Христовой единожды в лето являющееся огнем, святым светом от Греков зовимым, должен пойти к великой церкви в Великий Пяток и не выходить из нее до светлонедельнаго дня, до света отпускаемой литургии. И поелику все поклонники того и ожидали, кто два, кто три, а другие, страдая едва не по-нашему, от холоду и от голоду, 6 месяцев горюя в Иерусалиме, то и ни один изо всех нас не остался вне церкви, в коей находится и рынок с сьестными припасами на три дни всего необходимаго в жизни живому человеку.

По отпетии в Великую Субботу обыкновеннаго последования надгробнаго, я спросил подпономарнаго монаха Вавилу: для чего он поставил большой котел, наполня его елеем, в ногах Гроба Христова и там же положил большую морскую губу?

«Для того, — отвечал реченный монах, — дабы Архиерей, который уже около 30-ти лет изводит святой свет, мог, вошедши в Гробницу, зажечь свечу посредством масла и той губы, о коей меня ты спрашиваешь и коею он сгромаживает росу, которая тогда же в огонь пресуществляется, верно тоею силою, якая при Илии полизала жертву, дрова и воду. По пресуществлении росы в есте-ственный огонь чудотворец зажигает уже горящею губою фитиль кандилитрипоплавца, а фитилем свечи, что ты сам увидишь сего дня к вечеру. . . »

Шум празднующих

Если Вам, отец Мартиниан, угодно больше понять о шуме празднующих в церкви Иерусалимской в Великую Субботу и если хотите совершенно узнать о сумятице, произходящей от суевернаго народа, в той же церкви находящагося (из коего многим многоверам очевидно показывает воображение без огня горящие лампады, слышание — без грому — страшные громы, сверкание в умных очах, во ужас приводящие их же легковерные сердца молнии и сим подобные небылицы), то приведите себе на память смятение, произшедшее между народом, пришедшим в Полтавского монастыря церковь на праздник Воздвижения Честнаго Креста 1749 года. Тогда на всенощном бдении ветхая наша церковь так была набита богомольцами, что с ее сводов обрушились на людей известка и несколько кирпичей. B хотя ушибло немногих, но на всех напал такой ужас, что едва не все бросились к церковным дверям, их же и заперли сами собой [. . . ] чтоб некуда было бежать от провидения, им же очевидно показующаго все своды раздирающимися, стены к падению наклоняющимися, окошки, треща, сыплющие стеклом, в согнивших почти рамах остававшемся. Не иначе, как от игумена Жолтовского скупой экономии они прятались. И я, к нещастию, нашелся принужден от народного крику перестать читать псалтирь, с коим вскочил на амвон, где и стоял с четверть того недоброго часа, хотя и не с гвардейским духом, однако укрепился не следовать Вам бегом, по верху сумасшедшой толпы до безумия перепуганного и нечеловеческим голосом кричащего народа. Следственно, я не потерял ни сердца, ни лица, ни третьих черевиков в то самое время, когда пан Михайло, сиречь Вы, с паном Кондратом Слюсаренком через алтарные двери из церкви ушли бледнешеньки и без туфель пришли в келию, а с того и вышло то ж самое, что называется и босяком.

По щастию, таж самая и, могу сказать, природная моя смелость, нашедшись при мне, находящимся в описуемой церемонии, помогла не дать веры обманывавшим меня глазам, как то потерпели многонабожнейшие легковеры. Хотя и должен признаться, что блеск не одной лампы кидался и в мои глаза, однако мне казалось не иначе, как то и теперь кажется, что он отбивался естественно от заходящего солнца, а не от преестественного огня. И как бы то ни было, о чем может всяк судить по-своему, я доволен: 1) тем, что был в Божием граде Иерусалиме и в нем не остался, по вышереченному, т. е. на Селе Скуделничем; 2) я там положил твердое основание говорить, разумея уже по-гречески; 3) я теперь уверен совершенно, что Иерусалим существует точно на том месте, на котором был он и прежде; 4) что я, будучи в древнейшей от всех лавр Лавре преподобнаго отца Саввы Освященнаго, чрез 9 дней насмотрелся на развалины древнейшего монашества истиннаго, Синайския горы монастыря настоящим монахам в воздержании от всего не уступающия; 5) что по большей части в Иерусалиме я узнал, из усердия поклонников, со всей почти Греции бывших при мне, невероятную склонность и привязанность к вере Греков, какие б, в прочем, они ни были и других холодноверию чем бы ни казалися; 6) и последнее, что я во исполнение многолетнего моего желания быть на земле обетованной и в [314] первом дому Божием видел все, в Великую Субботу бываемое: и как неверные бусурманы сами погасили везде огонь; и как они же с ключом Гробницу поутру замыкали и ввечеру отмыкали; как тот мусюлим, кой отрешил печать от дверей Гробницы, пустил в Гробницу Архиерея Варнаву, одного без огня, но Его Преосвященство, не мешкав ни одной минуты в Гробнице, вышел из Гробницы с зажженннми двумя свечами.
Говорю пред Богом, торжественно изобличая Всемирнаго Путешествователя, что сия истина уничтожает совсем ложное его описание действия при извождении огня на Гробе Христовом. Обличаемый нами неправдописатель взносит в охват толстую клевету на Иерусалимского Патриарха, издревле в Константинополе резидующаго, подобно другим Патриархам. Следственно, не Патриарх, а один из подвластных ему Архиереев изводит чудесно являющийся огонь, от коего и зажигает свечу в Гробнице, не медля ни минуты. А если б он в ней запирался на несколько минут, как то лжет Г. Делапорт, кто б из мыслящих тварей когда-нибудь взял то за чудо, что весь свет может творить огнь, естественно во всякой вещи находящийся, и естественнейше в кремне, сере и дереве? И как бы ученые химики мне ни возражали, я всякому недоверку скажу, что меня не столько поджигает к ревности за благочестие Восточной церкви безсовестное Западной [церкви] недоброго сына лжесловие, сколько удивляет, почти до угару, ревнивую мою правду ученое его реверендии легковерие в том, что реченный и неосторожный клеветник без размышления думает, что и не ученые, но притом неветреные люди, без испытания поверят хитросплетенной его чепухе, ни у кого из здравомыслящих ни малейшаго уважения не заслуживающей. Да и подлинно: кто не осмелится взять за недужного того мнимоума, который, если подумает паче чаяния, что разум во всех 4-х частях света присносуществующий, живет лишь в одной Европе! [. . . ] Но мы, кое-как причесав, может быть, и не одного Француза, оставим его самого пудриться, как ему угодно, сами же поворотимся к Грекам.

Преосвященный Варнава, лишь увидев отпертую дверь Гробницы, вошел в Гробницу с готовыми к зажжению двумя свечами посредственной величины и с двумя пучками малых свеч, к обоим рукам привязанными для того, чтобы [удовлетворить] хажийское стремление, принуждающее всякого быть первым зажигателем своей свечи от первого огня, про которой думают падкие к чудесам христиане [. . . ] [Помню] подобное чудо, [происшедшее] на моих глазах, в Покрова церкве [в Мачихах] в навечерии Богоявления. Сотворено оно было суеверным народом, которой по увенчании при присносущном его невежестве присносуществующих блажей верит без всякого сомнения, что непременно у того на пасеке летом будет больше меду, кто зимой в церкви накануне Богоявления удостоится первый почерпнуть из кадки святой воды, якую они, один другого тесня, добираючись до кадки, вылили до капли на отца Ивана Стринжу, уже с ног сбитого тоею ж кадкою [. . . ] Глупый тот народ вышел с церквы как оплеванный и пришел домой без святой воды.

Между тем не прошло минуты, как наш чудотворец вошел в Гробницу без огня, а из Гробницы вишел с двумя зажженными свечами. Одну из них схватил нарочный Арап и поскакал с нею по проложенной церковными Турками, чрез пособие плетей, дороге в наш алтарь, а другую принял нарочный Арменский монах и с благоговением отнес в свою церковь. В то время, когда православные христиане зажигали свечи, всяк для себя, церковные Турки, взяв под руки святителя Варнаву, защищали слабое его здравие от повреждений. При всем же том мы, верно, подавили бы из него святую душу безвременно, если бы те же ясакчиине разсудили заблаговременно погнать нас в алтарь, почитай, плетью. Сие то пренепреподобное орудие лишило меня лучшего удовольствия, не говорю про не последнее мое желание, когда грешный из насилу дотоптался к алтарю, да и то едва не после всех, да даже не прежде Наркиса, зажечь своих свеч красно-зеленый пучок. Сие несчастие так было меня опечалило, что сам не понимаю, как я не заплакал, видя щастливых тех поклонников, которые, имея в руках светомнимый огонь, испытывали его прикладыванием с одною верою к горящим свечам перстов рук своих. Как ошпаренные, охватывали они уды свои от новаго огня, по старому жгущего их блаженное тело. И как же набожно у них скворчали бороды от того огня, чудесно происшедшего в тот день, но никогда не теряющего своей естественной силы; почему и тогда от праволегковерных бород такая была во всей церкви вонь, что почти до конца литургии нельзя было не крутить и головой, и носом. При всем том мы и сами не знаем, почему называем рясным ладаном то, чем так изобилует Восток паче Запада. Не говорю про Север, где многое множество христиан, а может быть, немало найдется и духовных, якие почтут Грекам в ересь, поверив сей правде, что ни в одной Иерусалимской церкви не чтутся паремии, которые положены в цветной триоди и которые в каждую Великую Субботу у нас чтутся, невзирая на то, что их некому слушать, не иначе как и Евангелия на Страстной неделе.

Весной 1766 г. Леонтий, рукоположенный в сан архимандрита Иерусалимским патриархом Ефремом, решает вернуться на родину. Однако в Константинополе, где он останавливается на обратном пути, судьба сводит с земляком Степаном Мельниковым, служившим секретарем в русском посольстве. Эта встреча сыграла определяющую роль во всей дальнейшей жизни Леонтия. По протекции Мельникова он определяется на службу настоятелем посольской церкви, заменив тяжело заболевшего иеромонаха Пахомия. В этой должности ему суждено было оставаться более сорока лет.

Подарок Мазепы

Христолюбивый гетман Мазепа, мечтал побывать на Святой Земле, однако не довелось. Дадим слово документам.
В актах Бендерской комиссии 1709 года, которая работала после смерти славного гетмана, приводятся такие данные: «… на обновление монастыря Святого Саввы дал в Батурине архимандриту, позднее патриарху (имеется в виду патриарх Иерусалимский Хрисанф, 1707 — 1731, который в 1701 году, еще архимандритом побывал в Батурине -) 50 000 золотых, а для окончания строительства упомянутого монастыря и для других мест Палестины послал тому же патриарху 30000 дукатов, чашу с чистого золота, люстру и серебряный алтарь для Гроба Господнего, 20000 золотых, много другого…»

Серебряный алтарь высокохудожественной работы, подаренный Мазепой, сохранялся в Иерусалиме еще в начале столетия. Это прекрасная работа украинских ювелиров с именем гетмана и его гербом репродуцировалась в разных изданиях начала ХХ века. Мот поиски следов этого ценного сокровища пока не увенчались успехом.


Рассказ о современных меценатах

В преддверии Нового года (2008) Киевский ювелирный завод получил заказ изготовить 12 лампад для храма Рождества в Вифлееме. Сергей Цюпко, посмотрев на заказ, подумал, что не гоже брать деньги в преддверии Рождества. Лампы изготовили бесплатно. Затем изготовили и 24 серебряных лампады для Храма Гроба Господня. Работа шла по старинным наброскам и рисункам. Себестоимость – несколько сотен тысяч долларов.

Сергей Цюпко,  совладелец Киевского ювелирного завода,  строительной компании.

Наверное, это курьёз













Копайло Иван Иванович  Благодийный, которого вы видете на фотографии, основал  фонд, цель которого -  строительство  Украинского православного храма в святой земле. Адрес фонда – село Пальчики Бахмацкого района Черниговской области. Фонд заявляет о приобретении земли для строительства  на горе Сион в Иерусалиме по адресу : улица Хативат Иерушалаим 1. Среди спонсоров фонда назван даже Биньямин Нетаньягу. Я позвонил Ивану Ивановичу в Киев. Ни один факт, кроме создания фонда, не подтвердился.

Молитвы Богу стали смыслом земного бытия для незрячего священника,  а Церковь — его небом на земле.

Незрячий священник из Прикарпатья встретил Рождество в Вифлееме.  Об этом сообщил журналистам поводырь слепого священника Андрей Калюжный.

По его словам,  «молитвы к Богу стали содержанием земного бытия и для незрячего священника отца Игоря Иванива,  а Церковь — его Небом на земле».  Поводырь говорит,  что незрячий отец уже вернулся со Святой земли,  «устелив молитвами тысячи километров».  Он сообщил,  что до Вифлеема добирались пешком,  временами автостопом и самолетом.  «В каждом храме,  где паломники находили пристанище,  священник во время общих богослужений благодарил Бога за его доброту и приют,  молился за нищих,  просил у Господа помощи.  — сообщила Калюжный.  — В толстенной тетради-дневнике отца Игоря — тысячи записей,  имен,  человеческой откровенности,  просьб и пастырских благословений.  Мужество и преданность отца Игоря Церкви является хорошим примером для всех нас».



Фото: Лариса Титман



Автор статьи: экскурсовод Михаил Меламуд
Статьи Михаила Меламуда

Если Вы хотите заказать экскурсию с гидом Михаилом Меламудом, оставьте ниже свои данные, и мы свяжемся с Вами.


Имя (обязательно)


E-mail (обязательно)

Оставить комментарий